Гоголь и театр. Часть вторая
-До «Ревизора» и после-
«Ревизор» сыгран – и у меня на душе так смутно, так странно…
Н. В. Гоголь
Но он мечтает о комедии, в его душе проснулась юношеская любовь к театру; она не умирала в нем никогда. Так в «Петербургских записках 1836 года» Гоголь пишет: «… Комедия – верный список общества, движущегося перед нами, комедия, строго обдуманная, производящая глубокостью своей иронии смех, не тот смех, который порождается легкими впечатлениями, беглою остротою, каламбуром, не тот также смех, который движет грубою толпою общества, для которого нужны конвульсии и карикатурные гримасы природы, но тот электрический, живительный смех, который исторгается невольно, свободно и неожиданно, прямо от души, пораженной ослепительным блеском ума, рождается из спокойного наслаждения и производится только высоким умом».
Наступала эпоха «Ревизора». На театре в то время властвовал Н. В. Кукольник, гимназический товарищ Гоголя, со своими «приторно сладкими» романтическо-патриотическими пьесами «Князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский», «Князь Даниил Холмский», «Иван Рябов – рыбак архангельский», «Денщик», «Генерал-поручик фон Паткуль». А его пьеса «Рука всевышнего отечество спасла» (1834) стала манифестом тогдашнего псевдопатриотизма. Лозунг – «самодержавие, православие, народность» получил наглядное воплощение в сюжетах и речах персонажей. На сцене действовали ходульные герои, взятые из разных сословий, совершающие подвиги «за веру, царя и отечество».
30 марта 1832 г. Гоголь писал из Петербурга А. С. Данилевскому, насмешливо называя Кукольника «возвышенным»: «Приехал Возвышенный с паном Платоном (братом Кукольника) и Пеликаном (врачом). Вся эта компания пробудет здесь до мая, а может быть и долее. Возвышенный всё тот же, трагедии его всё те же. Тасс его, которого он написал уже в шестой раз, необыкновенно толст, занимает четверть столпы бумаги. Характеры всё необыкновенно благородны, полны самоотвержения и вдобавок выведен на сцену мальчишка 13 лет, поэт и влюбленный в Тасса по уши. А сравнениями играет, как мячиками; небо, землю и ад потрясает, будто перышко. Довольно, что прежние: губы посинели у него цветом моря, или: тростник шепчет, как шепчут в мраке цепи ничто против нынешних. Пушкина всё по-прежнему не любит. «Борис Годунов» ему не нравится».
Значительное место в репертуаре 30-40-х годов занял водевиль и мелодрама. На этом поприще подвизались многие драматурги. Следует выделить среди них П. А. Каратыгина, П. И Григорьева, П. Г. Григорьева 2-го, Н. И. Куликова, Д. Т. Ленского, Ф. А. Кони и П. С. Федотова. Из пьесы в пьесу переходили одинаковые темы и сюжеты: родители препятствуют браку любящих молодых людей, мнимый и подлинный адюльтер, борьба за наследство и т. п. В «Петербургских записках 1836 года» Гоголь говорит об этой проблеме русского театра: «…А водевили?.. Давно уже пролезли водевили на русскую сцену, тешат народ средней руки, благо смешлив. Кто бы мог думать, что водевиль будет не только переводной на русской сцене, но даже и оригинальный? Русский водевиль! право, немножко странно, странно потому, что эта легкая, бесцветная игрушка могла родиться только у французов, нации, не имеющей в характере своем глубокой, неподвижной физиономии; но когда русский, еще несколько суровый, тяжелый характер заставляют вертеться петиметром… мне так и представляется, что наш тучный и сметливый купец с широкой бородою, не знавший на ноге своей ничего другого, кроме тяжелого сапога, надел вместо него узенький башмачок и чулки a jour, а другую ногу свою оставил просто в сапоге и стал таким образом в первую пару во французском кадриле».
И все это лживо, сухо, при полном отсутствии жизненной правды: «… Посмотрите, какое странное чудовище под видом мелодрамы забралось между нас! Где же жизнь наша? где мы со всеми современными страстями и странностями? Хотя бы какое-нибудь отражение ее видели мы в нашей мелодраме! Но лжет самым бессовестным образом наша мелодрама…»
Не устраивает Гоголя также переизбыток однотипных сюжетов, сочетающих в себе искусственное нагромождение ужасов и нарочитое выпячивание надуманных комических положений. Здесь всегда присутствует погоня за сенсацией, не более: «Странное сделалось сюжетом нынешней драмы. Всё дело в том, чтобы рассказать какое-нибудь происшествие, непременно новое, непременно странное, дотоле неслыханное и невиданное: убийство, пожары, самые дикие страсти, которых нет и в помине в теперешних обществах!.. Палачи, яды – эффект, вечный эффект, и ни одно лицо не возбуждает никакого участия! Никогда еще не выходил из театра зритель растроганный, в слезах; напротив того, в каком-то тревожном состоянии торопливо садился он в карету и долго не мог собрать и сообразить своих мыслей. И среди нашего утонченного, образованного общества такой род зрелища!.. Если собрать все мелодрамы, какие были даны в наше время, то можно подумать, что это кунсткамера, в которую нарочно собраны уродливости и ошибки природы или, лучше, календарь, в котором записаны с календарной холодностью все странные происшествия… Я воображаю, в каком странном недоумении будет потомок наш, вздумающий искать нашего общества в наших мелодрамах…»
Он снова и снова мечтает о русской комедии, о пьесе из русской жизни: «Положение русских актеров жалко. Перед нами трепещет и кипит свежее народонаселение, а им дают лица, которых они и в глаза не видали. Что им делать с этими странными героями, которые ни французы, ни немцы, но какие-то взбалмошные люди, не имеющие решительно никакой определенной страсти и резкой физиономии? где выказаться? на чем развиться таланту? Ради бога, дайте нам русских характеров, нас самих дайте нам, наших плутов, наших чудаков! на сцену их, на смех всем!..»
И русская комедия явилась на петербургскую сцену. Из Письма к одному литератору (подразумевается Пушкину): «Ревизор» сыгран – и у меня на душе так смутно, так странно… Я ожидал, я знал наперед, как пойдет дело, и при всем том чувство грустное и досадно-тягостное облекло меня. Мое же создание мне показалось противно, дико и как будто вовсе не мое. Главная роль пропала; так я и думал. Дюр ни на волос не понял, что такое Хлестаков… Хлестаков сделался чем-то вроде… целой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали к нам повертеться из парижских театров. Он сделался просто обыкновенным вралем… А мне он казался ясным…
С самого начала представления пьесы я уже сидел в театре скучный. О восторге и приеме публики я не заботился. Одного только судьи из всех бывших в театре я боялся, - и этот судья был я сам. Внутри себя я слышал упреки и ропот против моей же пьесы, которые заглушали все другие. А публика вообще была довольна. Половина ее приняла пьесу даже с участием; другая половина, как водится, ее бранила, по причинам, однако ж, не относящимся к искусству».
«Ревизор» – перевал на пути Гоголя, который он, кажется, пролетел, как и его герой, не успев ничего заметить, ничего запомнить. Некогда передохнуть, некогда оглянуться. Как в лихорадке пишется первая редакция комедии, затем вторая, она вновь доделывается и переделывается, дописывается и переписывается, и тут настает пора давать ее читать, сдавать в цензуру, и вот уже хлопоты докатываются до дворца, вот уже обер-шенк двора его величества граф М. Ю. Вьельгорский (по просьбе давних ходатаев Гоголя Пушкина и Жуковского) просовывается с этой комедией к императору и просит его высочайшего заступничества.
Может быть, поэтому так стремителен ее ход по этажам чиновной лестницы. 27 февраля 1836 года «Ревизор» отправлен в III отделение для разрешения к представлению. 2 марта Дубельт наложил резолюцию: «Позволить». Цензор Ольдекоп как будто и не читал комедии. Он нацарапал спешно: «Пьеса не заключает в себе ничего предосудительного». 13 марта «Ревизор» был разрешен к печати. 19 апреля его смотрел в Александрийском театре весь Петербург во главе с Николаем I.
Стремительные темпы и горячка чувствуется за всем этим. Это горячка безумной деятельности Гоголя, который из тихого обитателя чердака превратился вдруг в автора, которого приглашают на репетиции, о котором знает двор. Гоголь выбирает актеров, Гоголь выбирает костюмы, Гоголь вписывает и вписывает новые ремарки и реплики в свою пьесу, а она тем временем печатается в типографии, ее разучивают театры, пишут декорации, готовится издание пьесы отдельной книжкой.
И в это же время Гоголь пишет статьи для «Современника», возможно, «Коляску», готовит к печати «Нос», всю библиографию будущего пушкинского журнала. Выход первого номера «Современника» и премьера «Ревизора» почти совпадают.
Все его хвалили в день премьеры, присутствие государя усиливало эффект успеха, но ничто не радовало Гоголя. Николай, как известно, пошел за кулисы, благодарил актеров. Но где был в это время Гоголь? Никаких свидетельств о его встрече с царем не сохранилось. Можно предположить, что он бежал и от этого успеха, и от позора, который, быть может, чувствовал только он один.
То были позор и обида непонимания, глухоты публики, глухоты актеров, глухоты театра. Вновь все сбивалось на забавное приключение, где сам смех и действующие лица (а заодно и автор) были забавны, приятны, смешны и только ужаса немой сцены никто не постиг. Ужаса положения героев никто не заметил. Хлестаков казался смешным вралем, а не трагическим человеком. Городничий – тупым чинушей, ловко обманутым столичным пройдохой. Жена и дочь Городничего – куклами, которых надула другая кукла. Все движения героев на сцене, их интонации были фарсовые – это была заговорившая кунсткамера, какой-то зоопарк, который хоть и был одет в российские костюмы, но представлял отвлеченную забаву для столицы, которая смеялась вовсе не над собою; то была комедия из жизни дикарей, уродов и монстров, которых автор собрал для потехи в так называемом уездном городе.
Почти в тот же вечер Гоголь бросился писать оправдание, объяснение своей пьесы, из которой потом родился «Театральный разъезд». Он схватился за перо и бумагу, чтоб объяснить тем, кто его не понял, что он написал и зачем смеялся.
В длинной истории фальсификации культуры «Ревизор» занимает особое место как одно из самых оболганных и самых непонятых произведений. Отходя от крайностей «фарса», «разоблачения николаевского ада» или «апологии правительственной бдительной власти», признавая многоплановость и многослойность пьесы, можно попытаться восстановить ту правду, о которой говорил еще кн. Вяземский. П. А., бывший свидетелем работы Гоголя над комедией: либералы напрасно видели в Гоголе союзника и единомышленника. Сладкий гимн правительству не был присочинен Гоголем в новой редакции – об этом свидетельствуют наброски «Театрального разъезда» 1836 года.
Свидетельствует кн. Вяземский: «В замысле Гоголя не было ничего политического. У либералов глаза были обольщены собственным обольщением, у консерваторов они были велики. Помню первое чтение этой комедии у Жуковского на вечере при довольно многолюдном обществе. Все внимательно слушали и заслушивались; все хохотали от доброй души; никому в голову не приходил, что в комедии есть тайный умысел. Тайный умысел открыли уже после слишком зоркие, но вполне ошибочные глаза».
Ю. Манн как-то сказал: «Ревизор» – это целое море страха». Обыкновенного русского страха, вековечно лежащего на дне общественного сознания: «… Прохожу через департамент – просто землетрясенье – все дрожит, трясется, как лист». «В этот момент и слушатели Хлестакова трясутся и не могут выговорить слова от страха». Уберите страх, – рассыплется затея и «Ревизора», и Хлестакова, и… российской империи во всех ее ипостасях.
Городничий, чиновники – все, захвачены мыслью о «ревизоре». «Ситуация ревизора» требует от них притворства, игры, но эта игра слишком серьезна, слишком глубоко захватывает их. Тут «дело о жизни человека», как говорит Городничий. И заключительная немая сцена «Ревизора», которую в последнее время пытается как-то промахнуть современная режиссура – не «апология правительственной бдительной власти» и не «идея возмездия», а грандиозный символ страха, русского страха, ужаса, превращающего людей в манекены, марионетки, «мертвые души».
Ревизор – верховный символ иерархии, империи, тоталитаризма, где никто и никогда не верит никому, где все всех проверяют и где любая ревизия – обман, очковтирательство, лишний повод для нарушения закона.
Идея ревизора у Гоголя гораздо шире, нежели идея отмщения за ложь, за «злоупотребления», за обирание городничим купеческих «бородок», которые, в свою очередь, обирают кого-то, за взятки, за пренебрежение служебными обязанностями. Это идея взаимного рабства наказуемого и наказующего, их кровного родства, их жалкой участи повторяться друг в друге.
Взор Гоголя проникал гораздо глубже «чисто анекдота» – он начинал постигать «русскую трагедию», от него ждали и требовали смешного, он обещал писать «смешнее чорта», а получалась бесовщина.
Нам долго внушали, что Гоголю пришлось «присочинить» собственную интерпретацию пьесы в специально написанном для этого «Предуведомлении…», но если обратиться к его переписке и черновым наброскам, становится ясно, что и в год первой постановки «Ревизора» автор ценил свою комедию как картину общечеловеческих нравов, а отнюдь не как сатиру на общественные порядки.
А Россия смеялась, Гоголь был для нее даже не сатириком – комиком, шутом. Тот же кн. Вяземский писал о «неистощимой веселости», Кукольник говорил о «фарсе, недостойном искусства».
«Ревизор» идет на сцене чуть ли не ежедневно. Правда, театральная дирекция принимает его за обыкновенную «фарсу» и смело ставит со своим обычным репертуаром. Комедия Гоголя чередуется все с теми же водевилями и пьесками, которые он спародировал в «Ревизоре». 22 апреля «Ревизор» идет после водевиля «Сто тысяч приданного», 24-го ему предшествует комедия «Двое за четверых», 28-го – комедия «Первая любовь», 1 мая – пьеска «Дебютант». После нее дают комедию Гоголя, а после Гоголя водевиль под завлекающим названием «Две женщины против одного мужчины». В такой аранжировке начинает «Ревизор» свою жизнь на русской сцене».
Гоголь хотел влиять. Он хотел учить эту публику, мерить ее на свой идеал и смеяться над тем, что ему кажется смешным. Читателя он своего в глаза не видел (если исключить родственников и литераторов). Книги кем-то раскупались и где-то читались. Отзывы прессы, как правило, ничего не стоили, там все было предопределено: хвалили своих, ругали чужих. При ничтожном числе журналов и газет они все же распределялись по «партиям», статья Белинского, появившаяся после премьеры «Ревизора» в Москве, была скорее исключением: партия шла на партию, и это была «критика».
Здесь же в театре, по существу, состоялось его первое публичное объяснение с русским миром, если считать русским миром и Россией ту образованную и полуобразованную часть нации, которая шла в театр. Вот оно «поприще», вот она «идея его жизни»! В театре зритель смеялся, хлопал и свистел в присутствие автора, и тот мог видеть, чему смеются, чему хлопают, что освистывают. Он ждал какого-то единого порыва, какого-то объединения в переживании. Ему казалось, что «Ревизор» объединит Россию. Но произошло наоборот. Он почти перессорил всех своей пьесою. Министр негодовал на одно, чиновник на другое, литератор на третье, купец на четвертое. Да и те, кому пьеса нравилась, понимали ее совсем не так. В громе смеха тонула идея – тот призыв к очищению, который скрывался в глубине комедии.
«Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого, когда я дерзнул так говорить о служащих людях; полицейские против меня; купцы против меня; литераторы против меня. Бранят и ходят на пьесу; на четвертое представление нельзя достать билетов. Если бы не высокое заступничество государя, пиеса моя не была бы ни за что на сцене, и уже находились люди, хлопотавшие о запрещение ее. Теперь я вижу, что значит, быть комическим писателем. Малейший призрак истины – и против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия. Воображаю, что ж было бы, если бы я взял что-нибудь из петербургской жизни, которая мне больше и лучше теперь знакома, нежели провинциальная. Досадно видеть против себя людей тому, который их любит между тем братскою любовью…»
Это был удар не только по самолюбию. Это было поражение Гоголя-учителя, Гоголя-пророка, Гоголя-проповедника. Он говорил потом, что хотел собрать все дурное в России и разом над ним посмеяться. Но он собрал в «Ревизоре» и все лучшее в себе, чтоб, как мог на этом этапе, до конца высказаться. «Идея его жизни» повернулась к нему другой стороной.
«Критики, писавшие о первых представлениях «Ревизора», отнеслись к комедии как к анекдоту и фарсу. «Гоголь явно не выполнил даже своего анекдота», - писал Сенковский в «Библиотеке для чтения». «Так «Ревизор», - замечал Н. Полевой, - …фарс. Язык в нем неправильный, лица уродливы, характеры – китайские тени, происшествие несбыточное и нелепое, но все вместе уморительно смешно, как русская сказка о тяжбе ерша с лещом…»
«Внезапное оживление нашей сцены составляет теперь самую занимательную новость. Г. Гоголь, заслуживший громкую известность своими повестями, отличающимися высокою художественностью, обратил деятельность своего таланта на другую сторону искусства, комедию. Не нужно говорить, какое обширное, какое славное поле открывается здесь его деятельности; скажем только, что многого надеемся от г. Гоголя на этом поприще. Его оригинальный взгляд на вещи, его уменье схватывать черты характеров, налагать на них печать типизма, его неистощимый гумор (юмор) – все это дает нам право надеяться, что театр наш скоро воскреснет, скажем более – что мы будем иметь свой национальный театр, который будет нас угощать не насильственными кривляньями на чужой манер, не заемным остроумием, не уродливыми переделками, а художественным представлением нашей общественной жизни…»
Таков был первый отклик В. Г. Белинского на постановку «Ревизора» в Москве на сцене Малого театра 25 мая 1836 г. Он один из немногих тогда современников писателя увидел исключительное значение в самом факте появления этой пьесы на русской сцене. А Гоголю он отводил немалую роль в создании национального реалистического! театра.