Гоголь и театр. Часть первая
-До «Ревизора» и после-
 |
Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь, если примешь в соображение то, что в нем может поместиться вдруг толпа из пяти, шести тысяч человек и что вся эта толпа, ни в чем не сходная между собою, может вдруг потрястись одним потрясением, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим смехом… Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра…
Н. В. Гоголь
|
И.С. Аксаков писал в 1852 г., сразу после смерти Гоголя: «Много еще пройдет времени, пока уразумеется вполне все глубокое и строгое значение Гоголя, этого монаха-художника, христианина-сатирика, аскета и юмориста, этого мученика возвышенной мысли и неразрешимой задачи».
Мы не ставим себе здесь задачи раскрыть значение этого поэта в нашей литературе. За полтораста столетия после его смерти об этом написано немало. Тем более что к данной теме обращались литературоведы, исследователи, критики по роду деятельности более компетентные и погруженные в материал. Мы хотим поговорить об одной важной проблеме, которая всегда встает перед нами, когда мы пытаемся воплотить произведения Гоголя на сцене, обратится к его выпуклым и странным персонажам. Эта проблема – Гоголь и театр. Надо сказать, что и меня волнует эта проблема, когда я прикасаюсь к его драматургии. Мне хочется думать, что автор при написании своего «Ревизора», «Игроков» или «Женитьбы» ставил более глубокие, далеко идущие задачи, чем просто вызвать смех в зрительном зале. И что такое новое и неслыханное привнес он в русский театр, чем перевернул все бывшие до него представления?..
У Николая Васильевича Гоголя на протяжении всей его не долгой жизни был затяжной, иногда неожиданно прерывающийся «роман» с театром. Как и во всяком романе здесь присутствовали порывы страстной любви и обоюдной ненависти. Были продолжительные периоды, когда они не могли выносить общества друг друга и тут же через какое-то время вновь возвращались, искали и находили новые «точки соприкосновения». А началось все это еще в далеком детстве, в Нежинской гимназии. Весной 1824 года в гимназии, где учился Гоголь, разрешили театр.
Гоголя приняли в труппу и предложили роль. То была роль Креона в трагедии В. А. Озерова «Эдип в Афинах».
«У Гоголя было мало слов, все они, начиная с первой реплики, вели к разоблачению Креона, но поскольку слов было мало, их следовало дополнять гримасами, жестами, еще сильнее подчеркивающими зло в герое и делавшими его еще более отталкивающим. И актер старался. Зал негодовал, когда он появлялся рядом с благородным Тезеем, возвышенным в своем раскаянии Эдипом – Базили и жертвенно-прекрасной Антигоной, которую играл Саша Данилевский. Одетая в античные одежды Антигона с нарумяненными щеками и в парике красноречиво обличала закутанного во все черное длинноносого Креона. Смерть принимал злодей, а добродетель, еще более возвышенная его падением, оставалась жить. Она праздновала свое избавление в виду прекрасных Афин, вблизи стройных колонн храма, чудесных видов и теплого неба юга. И мало кто знал в зале, аплодируя исчезновению страшного злодея, что эти картины, эти портики и колоны, равно как и видение снежно-белых Афин на горизонте, написала его рука, что это он, еще более уродливый от нахлобученного на него черного парика, от черных одежд и кривых улыбок, которыми он изображал зло, воссоздал на грубо сшитом и вытканном дома холсте красоту, ушедшую в вечность.
А на другой день после «Эдипа» он играл старика в веселой малороссийской комедии, которую прислал ему отец. Это был уже не трагический злодей с черными космами, с бледным лицом и острым профилем, изрекающий хулы на мир и на себя. Это был деревенский «дядько», которого каждый сидящий в зале видел на завалинке у себя в селе. Гоголь в этой роли не произносил ни слова, он только двигался по сцене, покряхтывал, посапывал и почихивал, но зал не мог удержаться от хохота. Смеялись и хватались за животы степенные воинские командиры, хихикали дамы, и даже зашедший на представление «батюшечка» Волынский».
Свидетельствует П. А. Кулиш: «Воротясь однажды после каникул в гимназию, Гоголь привез на малороссийском языке комедию, которую играли на домашнем театре Трощинского (дальний свойственник и покровитель Гоголя), и сделался директором театра и актером. Кулисами служили ему классные доски, а недостаток в костюмах дополняло воображение артистов и публики. С этого времени театр сделался страстью Гоголя и его товарищей, так что после предварительных опытов ученики сложились и устроили себе кулисы и костюмы, копируя, разумеется, по указанию Гоголя, театр, на котором подвизался его отец: другого никто не видел. Гоголь не только дирижировал плотниками, но сам расписывал декорации».
«В ту весну (1825) гимназия «открыла» Яновского (Гоголя). На место задумчивого «карлы» явился пересмешник и комик, острого глаза которого теперь побаивались. Он всегда мог «изобразить», и это не забывалось, приклеивалось к тому, кого он изображал, как и прозвище или кличка, на которые он тоже был мастер».
Организация Гоголем гимназического театра и успех последнего позволили ему раскрыться, преодолеть собственную закомплексованность, расцвести дремавшим талантам. Учение, языки, логические упражнения трудно давались его поэтической натуре, – театр позволял проявить внутренний артистизм, дать выход талантам. Согласно многочисленным свидетельствам, играл он замечательно, вдохновенно, приводя публику в восторг.
Говорит И. Г.Пащенко, товарищ Гоголя по нежинской гимназии: «Все мы думали тогда, что Гоголь поступит на сцену, потому что у него был громадный сценический талант и все данные для игры на сцене: мимика, гримировка, переменный голос и полнейшее перерождение в роли, какие он играл. Думается, что Гоголь затмил бы и знаменитых комиков-артистов, если бы вступил на сцену».
К. М. Базили, товарищ Гоголя по нежинской гимназии, дипломат, историк, публицист: «Играли мы трагедии Озерова «Эдип» и «Фингал», водевили, какую-то малороссийскую пьесу, сочиненную тогда же Гоголем (отцом писателя), от которой публика надрывалась со смеху. Но удачнее всего давалась у нас комедия Фонвизина «Недоросль». Видал я эту пьесу и в Москве, и в Петербурге, но сохранил всегда убеждение, что ни одной актрисе не удавалась роль Простаковой так хорошо, как играл эту роль шестнадцатилетний тогда Гоголь».
Театр преобразил Гоголя, – это была его стихия, здесь он был свой. Здесь он реализовал себя так, как не мог реализовать в рутине учебы и конформизме поведения, который он «проповедовал» среди нежинских гимназистов.
Гоголь не только играл главные роли в гимназическом театре, не только расписывал декорации, но определял его репертуар и даже сам пытался писать пьесы, подражая Шиллеру. Он купил собрание сочинений немецкого поэта и первую свою трагедию назвал вслед за своим кумиром «Разбойники». С ранее несвойственным ему старанием он любовно переписывает на лучшей бумаге и с собственными иллюстрациями «Цыган», «Полтаву», «Братьев-разбойников», главы «Евгения Онегина». Теперь возвращаясь домой, на каникулы, он везет для подарка папеньке не только «себя прославившие рисунки», но и «сочинения», поначалу тщательно, скрываемые от соучеников.
Все прочили Гоголю карьеру великого артиста, но он сам уже в гимназии, задумываясь о карьере, мечтал просто о славе, известности, служении отечеству.
«В те годы, когда я стал задумываться о моем будущем (а задумываться о будущем я начал рано, в те поры, когда все мои сверстники думали еще об играх), мысль о писателе мне никогда не всходила на ум, хотя мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает просторный круг действий, и что я сделаю что-то для общего добра. Я думал, просто, что я выслужусь, и все это доставит служба государственная… От этого страсть служить была у меня в юности очень сильна. Она пребывала неотлучно в моей голове впереди всех моих дел и занятий…»
Соученики по гимназии еще продолжали свои игры, а «таинственный карла» посвящал свободное время «глубокому обдумыванию будущей должности и нового бытия в деятельном мире». Они были великовозрастными детьми, а он дал себе слово, что все его «силы будут порываться на то, чтобы означить жизнь одним благодеянием, одной пользой отечества».
Своему дяде П. П. Косяровскому он писал (3 октября 1827 г.): «…Еще с самых времен прошлых, с самых лет почти непонимания, я пламенел неугасимою ревностью сделать жизнь свою нужною для блага государства, я кипел принести хотя малейшую пользу. Тревожные мысли, что я не буду мочь, что мне преградят дорогу, что не дадут возможности принести ему малейшую пользу, бросали меня в глубокое уныние. Холодный пот проскакивал на лице моем при мысли, что, может быть, мне доведется погибнуть в пыли, не означив своего имени ни одним прекрасным делом – быть в мире и не означить своего существования – это было для меня ужасно. Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном – на юстиции. Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду полезен для человечества. Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало мое сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага. Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех законов; теперь занимаюсь отечественными. Исполнятся ли высокие мои начертания? или неизвестность зароет их в мрачной туче своей? В эти годы эти долговременные думы свои я затаил в себе. Недоверчивый ни к кому, скрытный, я никому не поверял своих тайных помышлений, не делал ничего, что бы могло выявить глубь души моей. Да и кому бы я поверил и для чего бы высказал себя? не для того ли, чтобы смеялись над моим сумасбродством, чтобы считали пылким мечтателем, пустым человеком. Никому, и даже из своих товарищей, я не открывался, хотя между ними было много истинно достойных».
Идея «служения» уживалась в нем с верой в «необыкновенную судьбу». Гоголь не мечтал о богатстве или карьере – только о славе, возможности показать и проявить себя. Некрасивый, неловкий, болезненный, дурно образованный и воспитанный, не проявивший особых талантов в гимназии, Гоголь чувствовал себя много выше окружающих его людей, переоценивал наличные возможности, то есть… провидел свою гениальность до ее проявлений. Он и из Малороссии убежал, считая, что родина его не оценила.
«Во сне и наяву мне грезится Петербург и служба государству».
«Я чувствовал всегда, что буду участник сильный в деле общего добра и что без меня не обойдется».
«Мне захотелось служить земле своей… Я примирился и с писательством своим только тогда, когда почувствовал, что на этом поприще могу также служить земле своей».
«Мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит большое самопожертвование».
«В России теперь на всяком шагу можно сделаться богатырем. Всякое звание и место требует богатырства».
По мнению К. В. Мочульского, творчество не заполняло целиком души Гоголя, ему мало было писательского успеха. У Гоголя была утопия «служения России», неясному и неопределенному «общему делу», для которого искусство оказывалось вторичным. У него первичными были внеэстетические задачи, он видел в себе, прежде всего не художника, а реформатора жизни, испытывал «теургическое беспокойство», хотел дать обществу программу, духовное и религиозное направление. По его собственным словам, ему открылись «исходы и пути», возможность экономических преобразований без обольщения богатством. Естественно, такое «поприще» не могло не обернуться трагедией художника, не могло не превратить жизнь непризнанного и оклеветанного пророка в страдание.
В своей работе «Духовный путь Гоголя» (1933) Мочульский отмечал: «Гоголь был не только великим художником: он был и учителем нравственности, и христианским подвижником, и мистиком...
В душе Гоголя первичны переживание космического ужаса и стихийный страх смерти; и на этой языческой основе христианство воспринимается им как религия греха и возмездия».
К. В. Мочульский подчеркивал «веру Гоголя в особое, преимущественное попечение о нем Промысла Божия». Трагедию Гоголя он видел в том, что «читатели любят простые и ясные ярлыки: звание юмориста осталось приклеенным к писателю на всю жизнь. И этим отчасти объясняется провал его «Переписки с друзьями» и вообще неудача его «душевного дела». Когда Гоголь перестал смешить и заговорил о Боге, никто не поверил, что комический писатель может быть учителем».
По мнению К. В. Мочульского, «в основе повестей, помещенных в «Миргороде» и «Арабесках», ощущение безнадежности и обреченности расширяется и углубляется. Гоголь… видит мир во власти темных сил и с беспощадной наблюдательностью следит за борьбой человека с дьяволом. За исключением «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» все повести кончаются гибелью героев: умирают Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна в «Старосветских помещиках», гибнет Тарас с двумя своими сыновьями в «Тарасе Бульбе», сходит с ума и перерезывает себе горло художник Пискарев в «Невском проспекте», сходит с ума чиновник Поприщин в «Записках сумасшедшего».
Из страшного мира, в котором властвует зло и царит смерть, уйти некуда. Даже если удалиться от суеты жизни и тревоги страстей и похоронить себя заживо в каком-нибудь медвежьем углу, в полной тишине и уединение, и тут «злой дух» настигнет и одним своим дыханием разрушит хрупкий игрушечный рай…»
«Начертание», «поприще», «польза для человечества» совмещали в себе честолюбивые помыслы с духовной ориентацией. Как писал А. Волынский, Гоголь, «с детства волнуемый возвышенной мечтой о каком-то особенном служении людям, терзаемый вопросами вечности, весь в огне религиозного экстаза, с последней страстью призванного проповедника взывал к человеческим сердцам во имя возвышеннейших духовных интересов».
Но вернемся к нашей хронологии. Итак, в декабре 1828 года Гоголь прибывает в Санкт-Петербург.
«Юный Гоголь рассчитывал, что Петербург встретит его с распростертыми объятиями, а он встретил его холодом, изморозью, абсолютным безразличием. К тому же Никоша простыл в дороге, и первые дни вынужден был отлеживаться в темных комнатах галыбинского дома на Гороховой, где они с Данилевским сняли квартиру, выходящую на Семеновский мост. Потом будет много переездов, пока же петербургские восторги сменились тяжелой депрессией заброшенного и затерянного в унылом, столь не похожем на мечты граде».
На деле выходило совсем не так, как он представлял себе это в Нежине. Ни «поприща», ни «пользы для человечества» из его пребывания в северной столице пока не выходило. Первые месяцы в Петербурге Гоголь прошатался без дела. Неопытный, чуть восторженный, еще полный надежд, он ждал случая, верил, что тот уже ищет его. Но Петербург был дорогим городом, деньги быстро уплывали, судьба же безмолвствовала. Хотя, по мнению некоторых биографов, Гоголь стремился «послужить отечеству» отнюдь не на литературном поприще, начал он все-таки с литературы…
Неудачи его преследует за неудачей. В июне 1829 года Гоголь под псевдонимом «Алов» за свой счет публикует первое свое сознательное поэтическое произведение «Ганц Кюхельгартен». Итог этого дебюта – две разгромные рецензии в «Северной Пчеле» и в «Московском Телеграфе». Как же реагирует на это молодой автор? Он поступает совершенно в своем духе: скупает по книжным лавкам вместе со слугой Якимом не распроданные экземпляры «Ганца», нанимает номер в гостинице и сжигает их все до одного. А после этого Гоголь неожиданно для всех решает ехать за границу, буквально сбегает - как он это будет потом проделывать не раз.
После первых литературных неудач и странного бегства за границу поступает, наконец, на службу: в конце 1829 года его «употребляют на испытание» в Департамент государственного хозяйства и публичных зданий. Но из этого «употребления» ничего не вышло. После трех месяцев скучного переписывания бумаг Гоголь, ссылаясь на «долговременную отлучку», требует свой аттестат обратно. Не имея ни призвания, ни охоты к службе, Гоголь тяготился ею, скучал и потому часто пропускал служебные дни, в которые он занимался на квартире литературою.
В Департаменте уделов (куда он поступил в 1830 году) Гоголь был тоже плохим чиновником и, по собственным словам, извлек из службы в этом учреждении только разве ту пользу, что научился сшивать бумагу.
1830 годом датируется также и его попытка поступления на театральную сцену.
Первый биограф писателя П. А. Кулиш говорит об этом факте: «Не снискав известности на поприще литературном, Гоголь обратился к театру. Успехи его на гимназической сцене внушили ему надежду, что здесь он будет в своей стихии. Он изъявил желание вступить в число актеров и подвергнуться испытанию. Неизвестно, какую роль должен был он играть на пробном представлении, только игру его забраковали начисто, и я не знаю, приписать ли это робости молодого человека, не видевшего света. Как бы то ни было, но Гоголь должен был отказаться от театра после первой неудачной репетиции».
Секретарь при директоре театров Н. П. Мундт позже вспоминал: «… Гоголь читал просто, без всякой декламации, но как чтение это происходило в присутствии некоторых артистов, и Гоголь, не зная на память ни одной тирады, читал по тетрадке, то сильно сконфузился и, действительно, читал робко, вяло и с беспрестанными остановками. Разумеется, такое чтение не понравилось и не могло нравиться Храповицкому, истому поклоннику всякого рода завываний и драматической икоты. (Александр Иванович Храповицкий был тогда инспектором русской труппы, слыл известным любителем театра).
Результатом этого испытания было то, что Храповицкий запискою донес кн. Гагарину (директору императорских театров), «что присланный на испытание Гоголь-Яновский оказался совершенно неспособным не только к трагедии или драме, но даже к комедии. Что он, не имея никакого понятия о декламации, даже и по тетради читал очень плохо и нетвердо, что фигура его совершенно неприлична для сцены, и в особенности для трагедии, что он не признает в нем решительно никаких способностей для театра, и что если его сиятельству угодно будет оказать Гоголю милость принятием его на службу к театру, то его можно было бы употребить разве только на выход…»
Гоголь, вероятно, сам чувствовал неуспех своего испытания и не являлся за ответом; тем дело и кончилось».
Неудачная проба Гоголя на сцене, по меньшей мере, представляется странной. Все знавшие его сходятся в высочайшей оценке артистического дара как до, так и после провала у Храповицкого. Даже великий Щепкин дал ему блистательную характеристику как актеру. Поэтому фиаско на поприще артистическом имеет единственное объяснение: перст судьбы. Кто знает, какой бы след оставил он в нашей литературе, если бы тогда на пробах получил положительный результат и был допущен выступать на сцене? И мир не узнал бы тогда Гоголя-писателя, гениального автора «Ревизора» и «Мертвых душ»! Но судьба распорядилась иначе, – он выбирался уже на свою дорогу. В сентябре 1831 года выходит в свет первая часть «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Он посылает экземпляр «Вечеров…» матери и просит собирать для него малороссийские сказки и песни. Начинало проглядывать «поприще» – это было начало пути и уже начало конца.
«Но хорошо вы делаете, что любите искусство, служа ему. Оно только тому и дается, кто любит его. Искусство требует всего человека. Живописец, музыкант, писатель, актер – должны вполне, безраздельно отдаваться искусству, чтобы значить в нем что-нибудь…» (Из письма Н. В. Гоголя – А. П. Толченову).
Эту программу к действию Гоголь реализовал своей жизнью. Результат? – Результат налицо. Жизнь Гоголя-человека, несмотря на свою краткость, а, может быть, и в силу именно этого, словно в малой капле, отразила судьбу искусства: его яркое, радостное и уверенное появление на свет, его глубокую и глубочайшую зрелость, и, наконец, ту его трагедию, к которой глубина нередко приводит. Приводит уже не в силу событий внешних, а событий человеческой души.
Выдающаяся черта Гоголя-художника – виртуозное самосознание, глубочайшее понимание целей творчества, собственного новаторства, самоистоков глубинного реализма.
«Жизнь я преследовал в ее действительности, а не в мечтах воображения».
«Я люблю добро, я ищу его и сгораю им; но я не люблю моих мерзостей… Я воюю с ними и буду воевать, и изгоню их, и в этом мне поможет Бог».
В «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1847) Гоголь следующим образом характеризует «дело жизни»: «Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всякий человек, не только один я. Дело мое – душа и прочное дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие. Жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю, как нужно, потому что без молитвы не приступаю ни к чему».
Из письма М.П. Погодину (20 февраля 1833 г.): «… Я не знаю, отчего я теперь так жажду современной славы. Вся глубина души так и рвется наружу. Но я до сих пор не написал ровно ничего. Я не писал тебе: я помешался на комедии. Она, когда я был в Москве, в дороге, и когда я приехал сюда, не выходила из головы моей, но до сих пор я ничего не написал. Уже и сюжет было на днях начал составляться, уже и заглавие написалось на белой толстой тетради: «Владимир 3-й степени», и сколько злости! смеху! соли! Но вдруг остановился, увидевши, что перо так и толкается об такие места, которые цензура не пропустит. А что из того, когда пиэса не будет играться? Драма живет только на сцене. Без нее она как душа без тела. Какой же мастер понесет на показ народу неоконченное произведение? – Мне больше ничего не остается, как выдумать сюжет самый невинный, которым даже квартальный не мог бы обидеться. Но что комедия без правды и злости! Итак, за комедию не могу приняться. Примусь за историю – передо мной движется сцена, шумит аплодисмент; рожи высовываются из лож, из райка, из кресел и оскаливают зубы, и – история к черту…»
Тогда с «Владимиром 3-й степени» ничего не получилось, комедия не пошла дальше отдельных сцен. Из письма П. А. Плетнева - В. А. Жуковскому (17 февраля 1833 г.): «Он слишком много хотел обнять в ней (комедии), встречал беспрестанно затруднения в представлении и потому с досады ничего не написал». Отрывки, сохранившиеся под заглавием «Владимир 3-й степени», в дальнейшем легли в основу «Тяжбы», «Лакейской», «Утро делового человека», «Отрывок», отдельных небольших драматических произведений…